Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА

В 40-е гг. В.Г.Белинский называл "эстетической критикой суждения о литературе с позиций "вечных" и "неизменных" законов искусства. Такой подход в значительной степени был присущ, например, статьям С.П.Шевырева о Пушкине и Лермонтове, а также отзывам К.С.Аксакова о "Мертвых душах" Гоголя и "Бедных людях" Достоевского.

В первую половину 50-х гг. "эстетическая" критика, сформировавшись в целое течение, занимает господствующее положение в русской литературе и журналистике. Ее принципы даровито развивают П.В.Анненков, А.В.Дружинин, В.П.Боткин, а также С.С.Ду­шкин, Н.Д.Ахшарумов.

В своих философских взглядах представители этой критики остаются объективными идеалистами, в основном гегельянцами. По политическим убеждениям они противники крепостнической системы, экономического и государственного (сословного) подавления личности, мечтающие о реформировании России по образцу западноевропейских стран, но выступающие против революционно-насильственных способов общественного прогресса. В русской литературе они опираются на наследие Пушкина, творчество Тургенева, Гончарова, Л.Толстого, поэзию Фета, Тютчева, Полонского, А.Майкова.

Общественное значение " эстетической" критики в России 50-60-х гг. можно правильно оценить лишь с конкретно-исторических позиций. В пору "мрачного семилетия" (1848-1855) она, как русский либерализм в целом, играла несомненно прогрессивную роль, отстаивая самоценность искусства и его нравственно совершенствующую человека и общество миссию, высокое призвание художника. Этим ценностям она остается верной и в годы общественного подъема, ознаменовавшегося размежеванием либералов с демократами в русском освободительном движении и возникновением в литературе "социологического" течения (М.Е.Салтыков-Щедрин, Н.Некрасов, Н.Успенский, В.Слепцов, А.Левитов, Ф.Решетников), теоретическими манифестами которого стали диссертация Чернышевского "Эстетические отношения искусства к действительности" (защищена в 1853, опубл. в 1855) и статья Салтыкова-Щедрина "Стихо­творения Кольцова" (1856). Ни теоретические, ни творческие принципы новой литературы "эстетической" критикой, однако, приняты не были. С ее точки зрения, писатели-социологи" (демократы) отра­жали действительность в субъективно-тенденциозном духе, что вело к деформации ее объективной полноты и правды и означало разруше­ние художественности. Однако вне художественности - разумеется, в понимании, присущем самой "эстетической" критике, - эта крити­ка не представляла и нравственно-общественного значения литера­турного произведения.

Оставаясь вплоть до конца 60-х гг. пропагандистом и защитником литературы как искусства, "эстетическая" критика ограничивала рамки этой литературы произведениями близких ей по социально-эстетическим позициям писателей. В этом она объективно уступала "реальной" критике Чернышевского, Добролюбова, Салтыкова Щедрина, Некрасова. В то же время при анализе творчества Тургенева, Гончарова, Л.Толстого, Островского, Фета она не только уделяй больше внимания "сокровенному духу" (Белинский) этих художников, но нередко и глубже, чем "реальная" критика, проникала в нее.

Таковы общие черты "эстетической" критики. Перейдем теперь к индивидуальным позициям ее крупнейших представителей - Анненкова, Дружинина и Боткина.

Павел Васильевич Анненков (1813-1887) в 40-е гг. был близок с Белинским, Гоголем, Герценом, позднее с И.С. Тургеневым. Автор "Писем из-за границы" ("Отечественные записки", 1841-1843)» "Парижских писем" ("Современник", 1847-1848), очерка "Февраль и март в Париже 1848 года" (первая часть опубл. в "Библиотеке для чтения", 1859 г.; вторая и третья - в "Русском вестнике", 1862 г.), а также чрезвычайно содержательных мемуаров "Гоголь в Риме летом 1841 года" (1857), "Замечательное десятилетие" (1880), вторых нарисованы живые образы Гоголя, Белинского, И.Тургенева, Герцена, Н.Станкевича, Т.Грановского, М.Бакунина и др. Анненковым подготовлено первое выверенное издание сочинений А.С.Пушкина (1855-1857), а также опубликованы ценные "Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина" (1855) и ис­следование "Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпо­ху" (1874).

Заинтересованный и нередко проницательный наблюдатель идейно-политического движения во Франции и Германии 40-х гг., Анненков лично знал К.Маркса, с которым переписывался в 1846-1847 гг. Сопровождая в 1847 г. больного Белинского в его поез­дке по курортам Германии, Анненков был свидетелем работы крити­ка над зальцбруннским письмом к Гоголю.

Основные литературно-критические выступления Анненкова следующие: "Романы и рассказы из простонародного быта в 1853 го­ду" (1854); "Характеристики: И.С.Тургенев и Л.Н.Толстой" (1854); "О значении художественных произведений для общества" (1856; позднее эта работа публиковалась под названием "Старая и новая критика"); "Литературный тип слабого человека. - По поводу турге­невской «Аси»"(1858); «Деловой роман в нашей литературе: "Тысяча душ", роман А.Писемского» (1859); "Наше общество в "Дворянском гнезде" Тургенева" (1859); «"Гроза" Островского и критическая буря» (1860); "Русская беллетристика в 1863 году..." (1864), «"Истори­ческие и эстетические вопросы в романе гр. Л.Н.Толстого "Война и мир"» (1868).

Если попытаться вычленить основной вопрос и вместе с тем Равное требование (критерий) этих и других статей Анненкова, то этим вопросом и этим критерием будет художественность.

Уже в "Заметках о русской литературе прошлого года" (1849) Анненков, впервые в русской критике прибегнув к понятию "реализм", отграничивает с его помощью в "натуральной" школе произведения Гончарова, Тургенева, Герцена, Григоровича, развивавших гоголевскую традицию без ущерба для искусства, от очерков и пове­стей Я.Буткова, В.Даля и других нравописателей-"физиологов". Как помним, Белинский также разделял беллетристов типа Буткова и писателей-художников. В своем обзоре русской литературы за 1846 год критик, поддерживая в целом "Петербургские вершины" Буткова, в то же время отмечал: "По нашему мнению, у г. Буткова нет таланта для романа и повести, и он очень хорошо делает, оставаясь, всегда в пределах... дагерротипических рассказов и очерков. ... Рассказы и очерки г. Буткова относятся к роману и повести, как статистика к истории, как действительность к поэзии". По Белинскому, создание художественного произведения невозможно без фантазии (вымысла) и вообще той "огромной силы творчества", которую, например, сразу же обнаружил Достоевский. Своим пафосом статья Анненкова, таким образом, в основном совпадала с ценностью шкалой Белинского.

С мыслью Белинского о необходимости для современного художника субъективно-личного отношения к действительности расхо­дилась, пожалуй, лишь анненковская похвала повести Герцена "Со­рока-воровка" за то, что в ней "обойдено... все резкое, угловатое", Как показала следующая крупная статья Анненкова, "Романы и рас­сказы из простонародного быта в 1853 году", она не была, однако, случайной. Здесь критик уже многократно повторяет мысль о том, что острые противоречия жизни "могут быть допущены в литератур­ном произведении... с условием, чтоб в сущности их не заключалось упорной и непримиримой вражды", то есть чтобы между ними была "возможность примирения". Такая постановка вопроса означала, по существу, уже иной, чем у Белинского 40-х гг., взгляд на художе­ственность. Он был сформулирован Анненковым в программных для него и для всей "эстетической" критики статьях "О мысли в произве­дениях изящной словесности" (1855) и "О значении художественных произведений для общества".

В первой из них критик резко разделяет созерцание и "чувст­вование", с одной стороны, и исследование, мысль - с другой. Если последние, по его мнению, удел науки, то задача искусства ограничи­вается созерцанием и "чувствованием". Это было несомненным ша­гом назад по сравнению с той диалектической трактовкой художест­венной идеи, которая была дана Белинским в его учении о пафосе, как мы помним, ее специфику и коренное отличие не только от абст­рактно-логического понятия, но и от всякой односторонней мысли (просветительской, религиозной, нравоучительной и т.п.) Белинский видел в ее целостно-жизнеподобном и цельном характере: художник "является влюбленным в идею, как в прекрасное, живое существо... и он созерцает ее не какою-либо одною способностью своей души, со всею полнотою и целостью своего нравственного бытия...". В этом духе, заметим попутно, понимает художественную идею такой представитель "реальной" критики, как Салтыков-Щедрин. Едва ли не прямо возражая Анненкову в статье "Стихотворения Кольцова", он указывает на глубоко синтетический процесс и итог поэтического созерцания, отличающегося единством и взаимопроникновением мысли и чувства.

Во второй статье, называя "вопрос о художественности" и ценным вопросом для отечественной литературы, пред которым все другие требования... кажутся... требованиями второстепенной важно­сти", Анненков излагает свое понимание этой эстетической катего­рии в целом. Прежде всего он высказывает резкое несогласие с мне­нием автора "Очерков гоголевского периода русской литературы" Чернышевского, что "искание художественности в искусстве" явля­ется "забавой людей, имеющих досуг на забавы", что художествен­ность - это "игра форм, потешающих ухо, глаз, воображение, но не более". "По нашему мнению, - возражает Анненков, - стремление к чистой художественности, в искусстве должно быть не только допу­щено у нас, но сильно возбуждено и проповедуемо, как правило, без которого влияние литературы на общество совершенно невозможно".

Не равнял художественность с забавой, как и с простою "игрою форм", и Белинский. И он не сомневался в том, что "искусство преж­де всего должно быть искусством, а потом уже оно может быть выра­жением духа и направления общества в известную эпоху". Словом, в своей защите художественности и ее содержательного значения Ан­ненков, вне сомнения, прав. Что означает, однако, "чистая художест­венность", к которой призывает критик?

"Понятие о художественности, - пишет Анненков, - является у нас в половине тридцатых годов и вытесняет сперва прежние эсте­тические учения о добром, трогательном, возвышенном и проч., а на­конец, и понятие о романтизме".

Генезис категории художественности в русской литературе и критике Анненков устанавливает вполне точно. Присутствующая уже с середины 20-х гг. в переписке и статьях Пушкина-реалиста (пусть и без употребления самого термина), она знаменовала созна­ние той самоценности литературы, неповторимости и незаменимости восприятия ею действительности (содержания), а также воздействия на человека, которые затем у Белинского эпохи "примирения с действительностью" примут вид стройного, но почти в такой же мере и догматического учения. Именно к Белинскому не последнего периода его эволюции, но к Белинскому - автору статьи о Менцеле, Белин­скому - правоверному гегельянцу и восходит анненковская концеп­ция "чистой художественности".

"Теория старой критики (т.е. критики Белинского рубежа 30-40-х годов)...- пишет Анненков, - остается еще стройным зданием... значительная доля эстетических положений старой крити­ки еще доселе составляет лучшее достояние нашей науки об изящном и остается истиной, как полагать следует, навсегда". Каковы же те основополагающие нормы (требования) "чистой художественности" которые обеспечат ей значение "всегдашнего идеала" в нынешней и будущей русской литературе?

Это, говорит Анненков, отказ писателя от "оскорбляющей од­носторонности" в отношении к действительности, то есть от субъективно-личной (с позиций общественной группы, сословия, класса) ее трактовки, так как она препятствует объективному восприятию жизни во всей ее полноте и многосторонности. А "полнота и жизненность содержания" - "одно из первых условий художественности". "Худо­жественное изложение, - пишет критик, - прежде всего снимает ха­рактер односторонности с каждого предмета, предупреждает все воз­ражения и наконец ставит истину в то высшее отношение к людям, когда частные их интересы и воззрения уже не могут ни потемнить, ни перетолковать ее". Отсутствие полноты в изображении действи­тельности пагубно "отражает в самой форме" произведения.

Анненков сознает, что нарисованный им идеал "чистой худо­жественности" едва ли реален, если, конечно, не иметь в виду писа­теля-созерцателя, попросту не причастного к "труду современности, мысли, ее оживляющей", и стоящего "ниже или вне" своего времени. И он готов, не уступая в принципе, "свести прежнее идеальное пред­ставление художественности на более скромное и простое определе­ние", которому в той или иной мере будут отвечать многие явления современной литературы. А о "степени художественности" каждого из них, а также "о формах и законах, какими достигается художест­венность", должна, говорит критик, "судить наука" - то есть "эсте­тическая" критика.

Свое первостепенное внимание, пишет Анненков в статье "О мысли в произведениях изящной словесности", она должна обратить на "эстетическую форму, обилие фантазии и красоту образов", "по­стройку" произведения, а не на его "поучение", под которым критик подразумевает не столько некую отвлеченную мысль, "философскую или педагогическую" (в этом случае он был бы прав), сколько собст­венно творческую, но социально или политически острую ("злобо­дневную") идею или позицию автора. Ведь подобная идея, даже цело­стно-эстетически освоенная и воплощенная писателем, в глазах Ан­ненкова не входит в разряд поэтических, художественных.

Приступая к разбору произведений Тургенева, Анненков ста­вит задачу "открыть и уяснить себе... художнические привычки своеобразный образ исполнения тем". "Нам всегда казалось, - пояс­няет он такой подход, - что это самая поучительная и самая важная часть во всяком человеке, посвятившем себя искусству". Так Анненков сам впадает в критическую односторонность, в которой без оснований упрекал "реальную" критику Чернышевского. Чернышевский вычленяет у писателя (например, в статье "Русский человек на rendes-vous" (1858)) актуальный для него идейно-социальный аспект - пусть он и расходится с целостным смыслом произведения Он говорит не столько о произведении, сколько на его основе о жизни. Анненков, напротив, обращается к формальным приемам худож­ника, не увязывая, однако, их совокупный содержательный смысл с конкретной концепцией произведения. Первого интересует в литера­турном явлении его временная и злободневная грань; второго - не­преходящая ("вечная") и общая. Один склонен понимать художест­венность рационалистично и утилитарно, другой - догматично и аб­страктно. Но ведь в подлинно художественном произведении нерасчленимы форма и содержание, смысл непреходящий и современный.

Анненков тем не менее рассматривает современную русскую литературу в свете тех прежде всего неизменно-вечных человеческих стремлений и ценностей, адекватной формой которых, по его мне­нию, и является "чистая художественность". "Не только у нас, - пи­шет он, - еще необходимо продолжение чистой художественности... но оно необходимо каждому образованному обществу на земле и в каждую эпоху его жизни. Это всегдашний идеал... Художественное воспитание общества совершается именно этими идеалами: они под­ымают уровень понятий, делают сердца доступными всему кроткому и симпатическими откровениями души, освежающей любовью к че­ловеку обуздывают и умеряют волю",

Как следует из этих слов Анненкова, "чистая художествен­ность" наряду с эстетическим заключает в себе и нравственно гуманизирующее воздействие на человека. Действительно, мысль о том, что искусство - нравственный воспитатель общества, было глубоким убеждением критика. В понимании общественной роли литературы Анненков подключался не к поэтам-декабристам, Белинскому по­следнего периода и писателям-демократам ("социологам"), но к традиции Карамзина, Жуковского, Ф.Тютчева, писавшего, например, в стихотворении "Поэзия" (около 1850): "Среди громов, среди огней, / Среди клокочущих страстей, / В стихийном, пламенном раздоре, / Она с небес слетает к нам - / Небесная к земным сынам, / С ла­зурной ясностью во взоре - / И на бунтующее море / Льет примири­тельный елей".

Анненкова в морально-нравственных ценностях человека инте­ресует, в свою очередь, их неизменно-общий аспект вне его конкрет­ного преломления и видоизменения в той или иной социальной обста­новке. Показательна в этом свете полемика Анненкова с Чернышев­ским по поводу повести Тургенева "Ася" (1858). На статью Чернышевского "Русский человек на rendes-vous" (1858) Анненков ответил статьей "Литературный тип слабого человека" (1858).

Считая героя "Аси" (а также Рудина, Бельтова и других "лиш­них людей") типом дворянского либерала, Чернышевский задавался вопросом о причинах бездеятельности и нерешительности, проявляе­мых подобными людьми даже в интимной ситуации с любимой и от­вечающей взаимностью девушкой. Разлад между возвышенными стремлениями и неспособностью претворить их в дело Чернышевский объяснял противоречивым социальным положением таких людей: русский дворянский либерал не может быть действенным и последо­вательным борцом за общественный прогресс, потому что сам при­надлежит к сословию, являющемуся главным препятствием на пути этого прогресса. Отсюда и его половинчатость, неумение действовать, апатия.

Отвечая Чернышевскому, Анненков соглашается: да, герой Тургенева слаб, непоследователен, бездеятелен, безволен, слишком занят собой, порой эгоистичен по отношению к другим людям. Но отчего он такой? Ответ Анненкова на этот вопрос оказался диамет­рально противоположным мнению Чернышевского. Все дело в том, полагает критик, что герои Тургенева, вообще люди подобного типа жаждут непреходящих нравственных ценностей, гармонии, свободы, красоты, духовного совершенства. Их слабость коренится в максима­лизме их нравственных потребностей и сознании их разительных противоречий с реальной действительностью. И все-таки высота ду­ховных стремлений делает, говорит Анненков, именно этот тип лю­дей единственно нравственным типом в современной русской литера­туре. Ведь те решительные натуры, за которые ратует Чернышевский, оттого и деятельны, энергичны, напористы, что, пренебрегая высокими моральными человеческими целями, ищут лишь утилитар­ных ценностей. И Анненков ссылается на купцов-самодуров Остро­вского, чиновников Салтыкова-Щедрина. По существу подобными же сухими, жесткими, холодно-рассудочными, а не духовными людь­ми считает Анненков и самих представителей революционно-демок­ратического лагеря, от которого выступал Чернышевский.

Деятельно-героическим натурам, о которых мечтали револю­ционные демократы, Анненков предпочитает слабых, но одухотво­ренно-нравственных людей - как в литературе, так и в жизни. Пото­му что для либерала-реформиста и эволюциониста залогом подлин­ного общественного прогресса была не революционная ломка, но по­степенное нравственное совершенствование человека и человечества, вдохновляемого и направляемого на этом пути высокими - в том числе и литературно-художественными - примерами.

Следует отметить, что в своей позиции Анненков был тем не менее чужд слепому фанатизму. С годами он все яснее сознавал, что историческое развитие идет вразрез с его представлениями. И после 1858 года он честно признавался в устарелости своих идеалов и критериев. "Потеряли мы, - писал он 4 октября 1858 года Е.Ф.Коршу, - нравственный, эстетический... аршин и надо новый заказы­вать". В рецензии 1859 г. на "Дворянское гнездо" Тургенева Анненков, сердечно сочувствуя Лизе Калитиной, Лаврецкому как, по мнению критика, высоконравственным героям, в то же время пря­мо заявляет, что Тургенев до конца уже исчерпал излюбленный им мир образов и должен избрать новый путь, изобразить новые типы и конфликты.

Это, впрочем, не означало отказа Анненкова ни от нравствен­но-воспитательной трактовки литературы, ни от тезиса о "чистой ху­дожественности", которую он противопоставляет социально-полити­ческой направленности демократической ("социологической") бел­летристики. И не только ей. Так, с позиций "чистой художественно­сти" рассмотрен Анненковым роман А.Ф.Писемского "Тысяча душ" (1858). Показательно анненковское определение этого произведения - "деловой роман", подчеркивающее утилитарно-практический ха­рактер коллизии, в рамках которой действуют герои Писемского. "Он (роман), - пишет Анненков, - весь в служебном значении Калиновича" - "честолюбца, пробивающего себе дорогу". Но в этом же, согласно Анненкову, таится и главный порок произведения. "Отличительное качество романа, - где гражданское дело составляет главную пружину события, - говорит критик, - есть некоторого рода сухость. Он способен возбуждать самые разнородные явления, кроме одного, чувства поэзии.

Социально-деловому роману Анненков противопоставляет иной вид этого жанра, не нарушающий "законов свободного творче­ства". Это лучшие романы Жорж Санд, Диккенса и, конечно, романы Тургенева, Гончарова. Это произведения, организованные и проник­нутые высокодуховным началом, носителем которого большей час­тью выступает "одно существо (мужчина или женщина - все равно), исполненное достоинство и обладающее замечательною силой нрав­ственного влияния. Роль подобного существа постоянно одна и та же: оно везде становится посреди столкновения двух различных ми­ров... - мира отвлеченных требований общества и мира действительных потребностей человека, умеряя присутствием своим энергию их ошибок, обезоруживая победителя, утешая и подкрепляя побежден­ных".

Так и в понимании романа Анненков исходит из своей идеи о примиряющем" (гармонизирующем) назначении "чистой художест­венности".

Большое общественное влияние в 60-е гг. "социологической" беллетристики побудило Анненкова обратиться к произведениям таких ее представителей, как Помяловский, Н.Успенский, Салтыков-Щедрин. Им в значительной своей части посвящена статья "Русская беллетристика в 1863 году". Однако и здесь Анненков остался верен своим прежним критериям. Так, Помяловского он упрекает в том, что его типы "не имеют рельефа, выпуклости и лишены свойств, по которым узнаются живые организмы". В целом Помяловский демон­стрирует лишь "отсутствующее творчество". Рассказы Н.Успенско­го, высоко оцененные Чернышевским в статье "Не начало ли переме­ны?" (1861), Анненков считает "анекдотами", находит в них "без­различие юмора", "упрощенные отношения к народу". Салтыков-Щедрин, "посвятивший себя преимущественно объяснению явлений и вопросов общественного быта", по мнению критика, "не знает та­ких случаев в жизни, которые важны были бы одним своим нравст­венным или художественным значением", и только однажды отдал дань "поэтическим элементам жизни". Но это для Щедрина "явление случайное".

Своего рода итогом "эстетической" критики Анненкова стала его статья 1868 г. «Исторические и эстетические вопросы в романе гр. Л.Н.Толстого "Война и мир"». Погружение в огромный мир этого глубоко новаторского произведения, блестящих творческих решений и вместе с тем могучей мысли, в том числе и философской, не позво­ляло ограничиться простым сопоставлением его с нормами "чистой художественности". И надо отдать должное Анненкову - он во мно­гом оказался на высоте задачи. В статье сделаны многие ценные за­ключения об исторических взглядах Толстого и их месте в романе, о его жанре в отношениях к роману историческому, бытовому, соци­альному, о психологическом анализе. Наибольший интерес представ­ляют соображения Анненкова о новом характере соотношения у Тол­стого жизни бытовой и исторической, личной и общественной. Эта часть статьи сохраняет свою актуальность и поныне.

На фоне анненковской значительно менее гибкой и вместе с тем более односторонней выглядит критическая позиция Александра Васильевича Дружинина (1824 - 1864).

Дружинин приобрел известность повестью "Полинька Сакс" (1847), где оригинально развил некоторые идеи и мотивы (о достоин­стве женщины, ее праве на свободу чувства) романов Жорж Санд. Белинский отметил в повести "много душевной теплоты и верного, сознательного понимания действительности". В годы "мрачного се­милетия" Дружинин заявил себя умеренным либералом-реформи­стом, не приемлющим революцию и революционно-демократическую идеологию. В эти годы он публикует в "Современнике" серию фелье­тонов "Сентиментальное путешествие Ивана Чёрнокнижникова по петербургским дачам", журнальные обзоры "Письма иногороднего Подписчика", статьи об английской и французской литературе, переводит Шекспира.

В 1856 - 1861 гг. Дружинин редактирует "Библиотеку для чтения", превращая ее в орган "эстетической критики", противостоящей "реальной" критике "Современника".

В защите и пропаганде Дружининым идеи "чистой художест­венности" ("Чистого искусства") его эстетические симпатии слива­лись подчас с далеко не бескорыстными соображениями, о которых свидетельствует, например, письмо Дружинина к В.П. Боткину от 19 августа 1855 г. Имея в виду деятелей типа Чернышевского, Дру­жинин пишет: "Если мы не станем им противодействовать, они наде­лают глупостей, повредят литературе и, желая поучать общество, на­гонят на нас гонение и заставят нас лишиться того уголка на солнце, который мы добыли потом и кровью". На эту самоохранительную по­доплеку "эстетических" критиков намекал в "Очерках гоголевского периода" Чернышевский, предлагая читателям "ближе всмотреться в факты, свидетельствующие об их стремлениях": "Надобно посмот­реть, в каком духе сами они пишут и в каком духе написаны произве­дения, одобряемые ими, и мы увидим, что они заботятся вовсе не о чистом искусстве, независимом от жизни, а, напротив, хотят подчи­нить литературу исключительно служению одной тенденции, имею­щей чисто житейское значение".

В 1855 г. Дружинин выступил с программной статьей "А.С.Пушкин и последнее издание его сочинений". В ней он отрицательно оценивает не "даггеротипическое" течение в "натуральной школе", как это было в "Заметках..." Анненкова, но эту школу в целом, а заодно и все "сатирическое направление" в русском реализме, по ви­не которого текущая русская литература якобы "изнурена, ослаблена". "Что бы ни говорили пламенные поклонники Гоголя, - пишет Дружинин, - нельзя всей словесности жить на одних "Мертвых ду­шах". Нам нужна поэзия. Поэзии мало в последователях Гоголя, по­эзии нет в излишне реальном направлении многих новейших деяте­лей".

Здесь же Дружинин впервые противопоставляет пушкинскую традицию в русской литературе гоголевской. "Против того сатириче­ского направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, - говорит он, - поэзия Пушкина может служить лучшим орудием". Подлинно художественный смысл пушкинского творчества был обусловлен, согласно Дружинину, "незлобным, любящим" отно­шением поэта к действительности. Поэтому, в отличие от гоголев­ских, в его произведениях "все глядит тихо, спокойно и радостно". Дружинин высказывает надежду, что, в частности, пушкинские "По­мести Белкина" послужат "реакции против гоголевского направле­ния, - а этого времени ждать недолго".

Через год в статье "Критика гоголевского периода и наши к ней отношения" (1856) Дружинин предпринимает попытку обосновать свое противопоставление Пушкина Гоголю теоретически - в свете извечного в истории искусства (литературы) противостояния двух его концепций и видов - "артистического" и "дидактического". "Все критические системы, тезисы и воззрения, когда-либо волновавшие собою мир старой и новой поэзии, - пишет он, - могут быть подведе­ны под две, вечно одна другой противодействующие теории, из кото­рых одну мы назовем артистическою, то есть имеющей лозунгом чистое искусство для искусства, и дидактическою, то есть стремя­щейся действовать на нравы, быт и понятия человека через прямое его поучение".

Мысль Дружинина об артистической и дидактической литера­туре не следует отвергать с ходу: в ней есть рациональное зерно. Вспомним, что и Белинский разделял поэзию (литературу) на собст­венно художественную, с одной стороны, и "риторическую" - с другой. Первая есть форма, матери­ализация целостно-цельного восприятия мира, содержания-пафоса. Вторая лишь использует определенные образно-эстетические формы (тропы, высокую лексику, экспрессивные фигуры и т.п.) как средст­во для не художественной, но отвлеченной или односторонней (нравоучительной, моральной, педагогической) идеи и цели. Как мы по­мним, собственно художественная литература, поэзия как искусство в России, согласно Белинскому, были созданы не ранее Пушкина, хотя предшественниками поэта были на этом пути и Карамзин, и Жуковский, и Батюшков. Таким образом, различение литературы художественной и дохудожественной, нехудожественной само по себе исторически оправдано. И теория Дружинина неприемлема не по этой причине, но потому, что она, в отличие от исторической поста­новки вопроса у Белинского, в принципе антиисторична. Ведь Дру­жинин считает существование и противостояние "артистической" и "дидактической" поэзии извечными. Это во-первых. Во-вторых, он проводит свое разделение внутри собственно художественной литера­туры, так как Гоголь - в такой же степени поэт-художник, как и Пушкин, и для противопоставления их по соображениям художест­венности оснований не было.

По существу, Дружинин, признающий содержанием искусства лишь неизменные "идеи вечной красоты, добра, правды" и считаю­щий противопоказанными ему преходящие "интересы минуты", про­блемы текущей жизни, не приемлет в литературе (в том числе в на­следии как Гоголя, так и Пушкина) ее социальной идейности (конф­ликтов, образов) и направленности, которые и объявляет "дидактиче­скими". Отсюда же и его трактовка пушкинской поэзии как якобы примиряющей светлые и темные стороны действительности и чуждой "житейского волненья".

Неприятие конкретно-социального пафоса в искусстве предоп­ределило основные оценки Дружининым современной ему русской литературы, содержащиеся в таких статьях критика, как "Военные рассказы графа Л.Н.Толстого" (1856), «"Губернские очерки" Н.Щедрина» (1856), «"Очерки из крестьянского быта" А.Ф.Писемско­го» (1857), "Стихотворения Некрасова" (опубл. в 1967 году), «"По­вести и рассказы" И.Тургенева» (1857), "Сочинения А.Островского" (1859), «"Обломов". Роман И.А.Гончарова» (1859).

Дружинин считает, что Тургенев "ослабил свой талант, жерт­вуя современности". Л.Толстого и А.Н.Островского он, напротив, зачисляет в "чистые" художники, видя в их творчестве начало реак­ции против господства "натуральной школы". Признавая энергию в "суровой" поэзии Некрасова, Дружинин находит ее тем не менее уз­кой, так как она не удовлетворяет людей, "мало знакомых с грустной стороной жизни", и противопоставляет ей якобы многостороннюю поэзию А.Майкова.

Вернемся к статье "Критика гоголевского периода и наши к ней отношения". Дело в том, что в ней Дружинин выразил и свое отноше­ния к критике Белинского. Оно было противоположным суждениям о Белинском в "Очерках гоголевского периода русской литературы" Чернышевского. Если Чернышевский считал вершиной литературно-эстетической эволюции "неистового Виссариона" вторую половину 40-х гг., то Дружинин отдавал полное предпочтение позиции Бе­линского периода "примирения" с действительностью. "Лучшая пора деятельности критики гоголевского периода, - писал он, - совпадает с последними годами полного владычества философии Гегеля. Эсте­тические его теории, его воззрения на благородное значение искусст­ва, даже его терминология, - все это было воспринято нашей крити­кой, и воспринято не рабски".

Для Дружинина Белинский дорог как идеалист-гегельянец, те­оретик искусства объективистски-созерцательного, отрицающего право поэта на субъективное отношение и суд над действительно­стью. Он и укоряет Белинского за то, что было его заслугой, - за довольно скорое преодоление гегельянства: "Гегелевское воззрение... начинало укореняться в нашей словесности, как вдруг... в направле­нии критики, нами разбираемой, начали появляться печальные сим­птомы, заставлявшие предполагать в ней начала разлада с теориями, недавно ею высказанными".

К оценке критического наследия Белинского Дружинин вер­нулся в 1859 г. в своей рецензии на три тома впервые вышедших "Сочинений Белинского". Здесь Дружинин назвал односторонним и "временным" свое мнение о Белинском, высказанное три года назад, и впервые положительно отозвался именно об общественном характере критической деятельности этого "могущественного таланта". Здесь же Дружинин хвалит статьи Белинского о Гоголе, Марлинском. Оставаясь, впрочем, верным себе, он все-таки особо выделяет статью Белинского "Менцель, критик Гете", где, по его словам, "найдете вы, по всей стройности, теорию о свободе искусства, теорию, которая не умрет никогда и всегда останется истинною, стоящею выше всех оп­ровержений".

Дружинин, как и Анненков, проявлял незаурядную проница­тельностью, когда вел речь о художниках, в той или иной мере близ­ких ему по социально-эстетических позициям. Она сказалась в статье о Фете, в ряде наблюдений статей о Пушкине, в разборах "Обломова" и очерков из «Фрегата "Паллада"» Гончарова и более всего в от­зыве на "Повести и рассказы" И.Тургенева. Здесь мы найдем серьез­ный анализ произведений Тургенева в связи с русской жизнью, а так­же стремления кпоэзии (в смысле ориентации на общечеловеческие проявления и устремления бытия и тонкие душевные струны челове­ка) как характерной черты тургеневского таланта.

В отличие от Дружинина Василий Петрович Боткин (1811 - 1869) не был критиком-журналистом, и его литературные разборы относительно эпизодичны и немногочисленны. Это в основном статьи "Шекспир как человек и лирик" (1842), "Н.П.Огарев" (1850), "За­метки о журналах за июль месяц 1855 года" (1855), "Стихотворения А.А.Фета" (1857). Ценные суждения и отзывы о русских и западно­европейских писателях содержатся в обширной переписке Боткина с Белинским — в особенности за 1841-1847 гг.

Участник кружка Н.В.Станкевича, друг Белинского и его еди­номышленник в оценках Лермонтова, Гоголя, многих авторов "нату­ральной школы" и в полемике со славянофилами, автор замечатель­ных "Писем о Испании" (отд. изд. в 1857 году) и статей о живописи, музыке и театре, Боткин пользовался симпатией и дружбой таких разных людей, как Бакунин, Герцен, Грановский, Некрасов, Турге­нев, Л.Толстой, А.Фет. Объяснение этому далеко не только в своеоб­разной идеологической "всеядности" Боткина, совершавшего, как верно отмечает Б.Ф.Егоров, неожиданные "колебания от демокра­тизма, чуть ли не революционного, к крайнему консерватизму, от утилитаризма к защите «свободного искусства»" (Егоров Б.Ф. Бот­кин — критик и публицист/ /Боткин В.П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984. С. 21). В Боткине привлекали неза­емный ум, оригинальность при нередкой глубине взгляда на предмет (например, в суждениях о Лермонтове, высказанных в письме к Бе­линскому от 22 марта 1842 г.) и прежде всего редкостное эстетическое чутье и чувство как едва ли не решающий момент в боткинском восприятии литературы.

Б.Ф.Егоров не без основания говорит о элементе гедонизма в эстетическом чувстве Боткина: "...Искусство воспринималось им как личная, чуть ли не физиологическая радость" (там же, с. 22). Одним из первых эту черту своего друга подметил не кто иной, как Белин­ский в связи с реакцией Боткина на только что вышедшую в свет повесть Д.Григоровича "Антон-Горемыка". Сам Белинский, увидев­ший в "Антоне-Горемыке" "мысли грустные и важные", назвал ее больше, чем повестью: "...это роман, в котором все верно основной идее, все относится к ней, завязка и развязка свободно выходит из самой сущности дела". Боткину повесть Григоровича, напротив, как видно из письма Белинского к нему, не доставила удовольствия, он упрекает ее в длиннотах, вялых описаниях природы и тому подобных эстетических погрешностях. Отвечая на это, Белинский замечает: "Стало быть, мы с тобою сидим на концах. Ты, Васенька, сибарит, сластена - тебе, вишь, давай поэзии да художества - тогда ты бу­дешь смаковать и чмокать губами". Показательно и другое впечатле­ние Боткина - на этот раз приятное - от романа Гончарова "Обык­новенная история", который Боткин, по его словам, "прочел... как будто в жаркий летний день съел мороженого, от которого внутри остается самая отрадная прохлада, а во рту аромат плода, из которого оно сделано".

В середине 50-х гг. литературно-критическая позиция Бот­кина отмечена особой непоследовательностью, выразившейся, в част­ности, в переписке с Дружининым и Некрасовым о значении гоголев­ской традиции в русской литературе. Поначалу Боткин готов оспо­рить неприятие Дружининым социальной идейности в литературе. Он пишет Дружинину в связи со статьей последнего о Пушкине: "Нам милы ясные и тихие картины нашего быта, но... в сущности мы окружены не ясными и не тихими картинами. Нет, не протестуйте, любезный друг, против гоголевского направления - оно необходимо для общественной пользы, для общественного сознания". В ответном письме Дружинин, однако, продолжает настаивать на том, что "нео­дидактическое направление словесности, то есть усилия к исправле­нию нравов и общества, может быть, полезны для житейских дел, но никак не для искусства". И Боткин соглашается. Процитировав в письме к Некрасову почти весь отзыв Дружинина о Гоголе, он добав­ляет от себя: "...все это, по моему мнению, совершенно справедливо. Кто не согласится с тем, что дидактика доказывает только совершен­ное бессилие творчества".

Противоречивая позиция Боткина в вопросе о социальной направленности искусства хорошо заметна на фоне решения того же вопроса Некрасовым. В ответе Боткину поэт заявляет: "...прочел я, что пишет тебе Дружинин о Гоголе и его последователях и нахожу, что Дружинин просто врет и врет безнадежно, так что и говорить с ним о подобных вещах бесполезно... Люби истину бескорыстно и страстно... станешь ли служить искусству - послужишь и обществу, и наоборот, станешь служить обществу - послужишь и искусству", Быть может, неосознанно, но Некрасов возвращается здесь к учению Белинского о пафосе, согласно которому любая идея (в том числе со­циальная, даже политическая и т.д.) в случае, если она целостно-цельно, "страстно" пережита и воплощена писателем, способна стать основой художественного произведения.

Боткина Некрасов тем не менее не убедил. В конечном счете, он принял сторону не Некрасова, но Дружинина, в письме к которому, в частности, заявил, что "политическая идея - это могила искусства". Тут же он предлагает адресату, не ограничиваясь только гоголевским направлением, обратить критику и на стихотворения Некрасова, ко­торый "начинает впадать в дидактический тон".

В 1856 - 1857 гг. Боткин, по его словам, с большим участи­ем следил за печатавшимися в "Современнике" "Очерками гоголев­ского периода" Чернышевского, находя "много умного и дельного" и в его диссертации. Это нимало не помешало ему в статье 1857 г. "Стихотворения А.А.Фета" выступить с позиций, диаметрально про­тивоположных эстетическим понятиям Чернышевского и Некрасова. Статья о Фете - своего рода итог "эстетической" критики Боткина, поэтому на ней следует остановиться подробнее.

Анализу лирики Фета Боткин предпосылает общие соображе­ния о сущности искусства. По его убеждению, оно обращено к посто­янным ("одинаковым") свойствам и потребностям человеческой при­роды, которые неподвластны практическим и социальным изменени­ям. "При всех временных преобразованиях различных стремлений, которыми исполнена жизнь народов, основные свойства человеческой природы, - говорит критик, - остаются одинаковы во все времена". Одно из таких свойств - стремление человека к гармонии и наслаж­дению ею. В ее сотворении и заключена основная задача и обще­ственное предназначение искусства. Нынешний век, продолжает Боткин, принял в особенности практическое, утилитарное направле­ние, заслонившее от сознания людей основные, глубинные потребно­сти человека. Но с тем большей верностью и постоянством должно отвечать им искусство. "Надобно, - говорит критик, - чтобы под наружностью временного угадан был поэтом вечный факт человеческой души".

Подлинное, свободное творчество (художественность), по Ботки­ну, несовместимо с мыслительностью (идейностью), оно бессознатель­но, таинственно. Поэтому "сознательный Гете" слабее бессознательного Шекспира. Идеал поэта-художника - артист-созерцатель типа Фета.

Легко заметить, что Боткин, подобно Дружинину и Анненкову, возвращается здесь к тому представлению о художественности, которое было свойственно Белинскому "примирительного" периода и ухо­дило своими корнями в эстетику Гегеля и Шеллинга (идею о бессоз­нательности и бесцельности творчества), а также в учении теорети­ков западноевропейского романтизма (братьев Шлегелей и др.).

В свете этого учения понятно и логично резко отрицательное от­ношение Боткина к идее поэта-гражданина. "У нас, - пишет он, - и в прозе, и в стихах сочиняли, чем должен быть поэт; особенно любят изо­бражать его карателем общественных пороков, исправителем нравов, проводником так называемых современных идей. Мнение, совершенно противоречащее и сущности поэзии, и основным началам поэтическою творчества". И Боткин, всячески унижая "утилитарную теорию, кото­рая хочет подчинить искусство служению практическим целям", проти­вопоставляет ей "теорию свободного творчества".

Подытожим. Пафос "эстетической" критики можно выразить положением: нет ничего дороже гармонии, и искусство - единствен­ный орган ее. Именно поэтому оно должно остаться "чистым" от те­кущих социально-политических страстей, забот, коллизий, наруша­ющих гармонический смысл искусства. Однако гармонию (в виде и художественности, и нравственности, и духовности) представители "эстетической" критики понимали весьма отвлеченно и асоциально, что, разумеется, было отражением вполне определенной социальной позиции - позиции реформаторов, противников революционных по­трясений.

"Эстетическая" критика весьма односторонне восприняла на­следие Белинского. Из него была взята ею наиболее догматическая, недиалектическая часть. Напротив, учение о пафосе, в котором диа­лектически сливались непреходящая (эстетическая) и конкретно-ис­торическая (социальная) грани произведения искусства, "эстетиче­ской" критикой не было ни понято, ни продолжено.

В конце 50-х гг. - перед лицом нового течения в литерату­ре, отмеченного всевозрастающей социализацией (социологизацией") и новыми формами художественности, "эстетическая" крити­ка становится объективно все более архаичной.

 

Вопросы для самостоятельной работы студентов

1. Основные черты эстетической критики, ее формирование и развитие.

2. Литературно-критические взгляды П.В.Анненкова.

3. А.В.Дружинин о пушкинской и гоголевской традиции в русской литературе.

4. В.П.Боткин об «утилитарной теории» и свободном творчестве.




<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Технология и техника обезвреживания и размещения отходов | Проклятие холодного озера 1 страница. Обычно дети любят отдыхать в летнем лагере

Дата добавления: 2015-06-29; просмотров: 1257. Нарушение авторских прав

codlug.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.086 сек.) русская версия | украинская версия