Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Оценка Мэйдзи исин в отечественной и мировой историографии. Дискуссионный аспект проблемы.




Вторжение европейского и американского капитала в страны Востока и насильственное включение их в систему мирового капиталистического рынка ознаменовались в XIX в. подъемом национально – революционных и буржу-азно – реформаторских движений на огромных пространствах от Магриба до Малайского архипелага. Но только Японии удалось пол­ностью сохранить независимость и встать на путь капиталистического развития в результате политических событий 1868 – 1869 гг. и последо­вавших за ними обществен-ных преобразований, в своей совокупности получивших в стране название Мэйдзи исин («обновление или реставрация Мэйдзи») и часто именуемых в историографии также революцией Мэйдзи.

 

Уяснение типологии буржуазно – реформаторских движений в стра­- нах Востока, определение их места во всемирно – историческом процессе развития и утверждения капитализма невозможно без изучения револю­ции Мэйдзи в качестве предмета историко-социологического анализа, основан-ного на использовании сравнительно – исторических методов ис­следования.

 

Японская официозная историография трактует события 1868 – 1869 гг. как реставрацию власти императора, восстановившей национальную мощь Японии, а большинство западных историков видит в них начало процесса «европеизации» страны, протекавшего при руководящей роли западных

 

 

держав. Американские авторы создали теорию «модернизации», опираясь на которую выдают «японский путь развития» за «об­разец» для освободив-шихся государств.

 

В прогрессивной историографии события 1868 – 1869 гг. изучаются в тесной связи с особенностями социально – экономического развития Япо­нии, характеризовавшегося слабостью капиталистического уклада и от­сутствием сформировавшейся как класс буржуазии. Внешний фактор рас­сматривается как катализатор, ускоривший созревание тех внутренних процессов, которые подспудно развивались в японском обществе накануне революции Мэйдзи. И среди советских историков, и в среде прогрессив­ных японских ученых, стоящих на позициях исторического материализма, существовали различные, на первый взгляд, взаимоисключающие друг друга оценки этого явления.

 

В советской историографии начала 30-х гг. ХХ в. суть Мэйдзи исин

расценивалась как нереволюционный, а подчас и прямо реформистский тип решения задач буржуазной социальной революции. О. В. Куусинен в статье, написанной на основе доклада на заседании Президиума Исполкома Комин-терна, рассматривал события в Японии как незаконченный «буржуазный переворот», имевший своим результатом образование полу­феодальной абсолютной монархии и капиталистическое развитие «по пути компромисс-сов между поднимающейся буржуазией и феодальным крупным землевладе-нием»; в сравнении с революцией Мэйдзи даже са­мые половинчатые бур-жуазные революции в Европе были более глубо­кими. Почти одновременно И. М. Майский в книге, опубликованной под псевдонимом, обосновывал мнение, что «ликвидация феодализма в стране совершилась не революцион-ным франко – американским, а реак­ционным, прусско – российским путем». Аналогичные оценки высказыва­лись и в послевоенное время.

 

Большинство советских историков 60 – 80-х гг. ХХ в. рассматривали Мэйдзи исин как незавершенную буржуазную революцию. По их общему мнению, в результате переворота 1868 г. в Японии власть перешла от феода-льной реакции /в лице «узурпатора» – сёгуна/ к прогрессивным слоям саму-рай­ского дворянства /в лице «законного» императора/, объективно выражав­шим интересы новых, так называемых полуфеодальных помещиков и круп-ного купечества; последующие преобразования, несмотря на половин­чатость и компромиссный характер, вывели Японию на путь капитали­стического развития. Понятие «незавершенность» революции связывалось, как правило, с незаконченностью социально-экономических перемен. Своеобразие сдвига в области политической надстройки, не вышедшего за феодально – классо-вые рамки, некоторые объясняли следующим высказы­ванием В. И. Ленина: «В политике не так важно, кто отстаивает непо­средственно известные взгля-ды. Важно то, кому выгодны эти взгляды, эти предложения, эти меры». Однако проведенные в Японии после 1868 г. реформы оказались весьма вы-годны не только зарождающимся капита­листическим элементам, но – в зна-чительно большей степени – и быв­шим феодальным князьям, которым они дали возможность и остаться у кормила государственного правления, и без-болезненно превратиться в членов финансовой олигархии, вкладчиков бан-ков, участников акцио­нерных обществ, владельцев промышленных предпри-ятий. В ряде случаев понятие «незавершенность» революции связывалось и с незавершенностью социального сдвига в области политической надстройки.

 

Часть прогрессивных японских историков считает Мэйдзи исин своеобразной буржуазной революцией. По мнению некоторых из них, её ре-зультатом явилось образование абсолютизма в такой форме, которая позво-ляла ему путем внутреннего развития перерасти непосредственно в буржуаз-ную власть. Трактовку Мэйдзи исин как перехода к абсолю­тизму впервые выдвинул еще в ходе дискуссий 20-30-х гг. ХХ в. в Японии Хаттори Сисо, однако он рассматривал этот переход как реформу, осу­ществленную «свер-ху» самим господствующим классом.

 

Проблему соотношения революции и абсолютизма затрагивает некото­рым образом и англичанин У. Бисли, автор первого в западной историогра-фии монографического исследования социально – политической истории Мэйдзи исин. Он не склонен считать события в Японии революцией в пол-ном смысле, так как они не имели социальных целей. Политическое движение конца 60-х – начала 70-х гг. XIX в., по его мнению, не было ни буржуазным, ни крестьянским, ни абсолютистским. Поскольку главную по-будительную роль играли требования национального возрождения и нацио-нального единства, то У. Бисли считает возможным применить к событиям в Японии термин «националистическая революция». Заме­тим, что основополо-жники марксизма связывали возникновение абсолю­тистских тенденций с це-лым рядом факторов: и с началом процесса фор­мирования класса буржуазии, и с усилением крестьянских движений, и /что особенно важно/ с разделением труда в национальном масштабе, создавшем предпосылки, необходимые для национальной централизации.

 

Большинство современных японских прогрессивных историков трак­-тует события 60 – 70-х годов XIX в. в Японии как перестройку феодаль­ного господства путем «абсолютистской реформы». Наиболее последова­тельно эту точку зрения проводит Тояма Сигэки. По его мнению, решаю­щий удар сёгунату нанесли народные массы, которые вплотную подошли к кануну аграрной революции, однако феодальные круги использовали их в своих интересах, а затем направили их активность по другому руслу и в нужный момент подавили. В последнем тезисе фокусируются основ­ные расхождения между советскими историками, считавшими револю­цию Мэйдзи буржуаз-ной революцией, и теми японскими прогрессивными историками, которые рассматривают её только как проведённую «сверху» самим господствующим классом реформу. Сторонники второй точки зрения ссылаются на тот факт, что народное движение, достигшее наивыс­шего подъема в 1866 г., приняло осенью 1867 – весной 1868 г., т. е. в пе­риод свершения революции Мэйдзи, форму ритуальных экстатических шествий и плясок – традиционный обряд, который господствующий класс в критические для себя моменты специально провоцировал в целях разрядки революционной энергии масс. Поэтому пере-ворот 1868 г. произошел не на подъёме, а, наоборот, во время спада народной борьбы. Советские историки обычно рассматривали это обстоятельство как пока­затель непрекращающегося антифеодального движения, а в качестве важ­нейшего аргумента в пользу тезиса о революционном характере перево­рота 1868 г. ссылались на организацию в тот период в Японии так называе-мых «необычных» отрядов /кихэйтай/, рекрутировавшихся сторонниками восста­новления императорской власти из простонародья. Тояма не считает эти отряды народными в полном смысле слова, ибо «мобилизация народа была проведена сверху, а руководство отрядами целиком принадлежало низкоранговым самураям»; включив ополченцев в дворянское сословие, господствующий класс получил возможность использовать в своих инте­ресах боевые антифеодальные настроения масс. Более того, ополченцев направляли и на борьбу с крестьянскими восстаниями.

 

Отмеченные различия во взглядах между японскими и советскими исто­риками сами по себе достаточно убедительно выявляют непродуктивность поиска оценки Мэйдзи исин в рамках антиномии «реформа» – «револю­ция». Эти различия почти полностью стирались общностью большинства частных аргументов обеих групп историков. Советские авторы, подобно японским, считали, что крестьянское движение не переросло в подлинно антифеодальную революцию, а самурайское дворянство, так же как и зарождавшиеся капиталистические элементы, стремилось изменить лишь существующий политический строй путем реформ «сверху».

 

Существующие расхождения между советскими и прогрессивными японскими историками были обусловлены в значительной мере необходи-мым в гносеологическом плане расчленением целостного явления на сос-тавляющие его части. Обратное же воссоединение их в многообраз­ное единство требовало комплексного историко – социологического подхода, выработки адекватной этому единству теоретической модели, учета кон­кретных проявлений диалектического взаимодействия понятий «реформа» и «революция». Подобный подход в советской историографии наметился еще в начале 40-х гг. ХХ в., но впоследствии не получил достаточного раз­вития. Правда, в 1967 г. Ф. А. Тодер предприняла попытку выявить одну из сторон указанного взаимодействия. «Историческое значение переворота 1868 г., – писала она, – может быть понято только в комплексе с после­довавшими за ним преобразованиями, которые объясняют сущность событий 1867 – 1868 гг. как незавершенную буржуаз­ную революцию». Вопрос же о месте этих преобразований в решении задач «незавершенной революции», равно как и проблемы власти, остался открытым. Недоставало, по – видимому, чёткой характеристики внутренней структуры революции Мэйдзи. В 1968 г. Е. М. Жуков дал такую ха­рактеристику /без применения термина «незавер-шённая революция»/: события 1867 – 1868 гг., несмотря на компромиссный исход борьбы, «но­сили, безусловно, революционный характер», поскольку «в конечном счёте восторжествовали именно капиталистические производ-ственные от­ношения», но соответствующие реформы проводились по «прус-ско – герман­ским ,,образцам,, ». Эта двойственность объяснялась отсутст-вием субъектив­ного социального фактора, способного «довести до конца разрешение революционных, антифеодальных задач».

 

Такой подход вполне соответствует характеру записи В. И. Ленина в составленном им «Опыте сводки главных данных всемирной истории после 1870 года», где под рубрикой «Революционные движения (непроле­тарского характера)» за период 1870 – 1875 гг. отмечено: «1868 – 1871: Япония. (Революция и преобразования.)». Проведенное здесь разграни­чение обоих понятий использовано для характеристики внутренней струк­туры единого целого, общая оценка которого требует еще выявления их конкретного соот-ношения. «Понятие реформы, – писал В. И. Ленин, – несомненно, противопо-ложно понятию революции; забвение этой проти­воположности, забвение той грани, которая разделяет оба понятия, по­стоянно приводит к самым серьёз-ным ошибкам во всех исторических рас­суждениях. Но эта противоположно-сть не абсолютна, эта грань не мёрт­вая, а живая, подвижная грань, которую надо уметь определить в каждом отдельном конкретном случае».

С «незавершенной» аграрной реформой 1872 – 1873 гг. в литературе часто связывается незавершенность самой «революции Мэйдзи». Однако В. И. Ленин считал решение «объективных исторических задач буржуаз­ной революции» целью не одной революции, одной революционной «волны», сколько эпохи буржуазного общественного переворота вообще, «всего цикла буржуазных революций». Мэйдзи исин открыла путь к прове­дению таких социально – экономических реформ, характер и значение которых могут бы-ть объяснены лишь революционными чертами пред­шествовавшего им пере-ворота в области политической надстройки.

Советские историки, рассматривавшие Мэйдзи исин как незавер-шённую буржуазную революцию, как правило, проводили аналогии между социально – политическими процессами в Японии и в тех европейских стра-нах, которые пережили ранние буржуазные революции. Продол­жая такой подход, можно, в частности, обнаружить определенное сходство между революцией Мэйдзи /с предшествовавшими ей и последовавшими за ней крестьянскими движениями средневекового типа/ и Крестьянской войной и Реформацией в Германии начала XVI в., которые, по словам Ф. Энгельса, не вышли «за рамки слабой и бессознательной попытки преждевременного установления позднейшего буржуазного общества». Носившая в известной степени характер национального движения рево­люция Мэйдзи, как и нидер-ландская революция XVI в., получила уско­ряющий импульс извне и имела главной задачей создание самостоятелъного централизованного государства, способного обеспечить независимое существование страны. Так же как и в Нидерландах, представители японского торгового капитала, не заинтересо-ванные в решительной «чистке» феодализма, выступали в союзе с дворянст-вом. Подобно англий­ской революции XVII в., свершившейся при руководя-щей роли «нового дворянства», революция Мэйдзи, осуществленная под руководством самурайского дворянства, не привела к установлению «чисто-го» господства буржуазии. В Японии, так же как в Нидерландах и Англии, имело место сложное переплетение революционных выступлений крестьян и городской бедноты с «дворцовым переворотом».

Однако плодотворность подобных аналогий во многом связана с прави-льным пониманием исторической эволюции классового содержания абсолю-тизма. Японские историки /Хаттори, Исии и др./ трактуют его по аналогии с классическими «образцами» во Франции и Англии как послед­нюю ступень развития форм феодальной власти и отсюда вполне логично приходят к взг-ляду на революцию Мэйдзи как на реформу, осуществлен­ную в рамках фео-дализма. Советские историки считали сложившийся в результате Мэйдзиисин японский абсолютизм политической формой диктатуры помещиков и буржуазии. Явления аналогичного порядка имели место в Германии, Австрии, России и других европейских странах в XIX – начале XX в. и осо-бенно явственно обнаружились затем в неко­торых азиатских государствах, вставших на путь капиталистического развития. Задача перехода от феода-льно – деспотических форм правления к буржуазным нигде в странах Азии не была решена в результате одно­кратного акта. В Японии переход от фео-дальной деспотии к полуфеодаль­ному абсолютизму решил важнейшую про-межуточную задачу буржуаз­ного преобразования политической надстройки. В отличие от классического абсолютизма, заключительной стадии развития феодализма, в Японии полуфеодальный абсолютизм открыл переходный этап в формировании буржуазно – конституционной монархии и начальную ста-дию развития буржуазного социального переворота. Показательно мнение японских ученых Кавано Кэндзи, рассматривающего японскую бюрократи-ческую военно – монархическую систему как раннебуржуазное, бонапарти-стское государство, и Уэяма Дзюмпэй, определяющего Мэйдзи исин как пере­ходный момент от феодального государства к буржуазному.

Полуфеодально – абсолютистский этап в буржуазной трансформации фео­дальной политической надстройки был обусловлен той особенностью переворота 1868 г., которая существенно отличает его от всех предшествую-щих буржуазных революций, Осуществлённый при активном уча­стии феода-льного класса, он имел своей целью не приспособление этого класса к уже развитым внутри страны буржуазным отношениям, а поощре­ние «сверху» капиталистического развития и его собственное безболез­ненное превращение в буржуазию. Выкуп феодальных привилегий путем назначения пожизнен-ных пенсий /1871 г./, а затем «капитализация пен­сий» /1876 г./ способство-вали довольно быстрому переходу феодальных князей в разряд верхушки торгово – финансовой и промышленной буржуа­зии. Феодальные землевла-дельцы еще в результате аграрной реформы 1872 – 1873 гг. превратились в полуфеодальных помещиков, многие из которых стали одновременно и капи-талистическими предпринимателями. Правительственная политика индуст-риализации и распродажи государственных предприятий частным предпри-нимателям углубила эти про­цессы. О. В. Куусинен оценивал господствую-щие в послемэйдзийской Японии слои как «своего рода оригинальную смесь из быстро добившихся головокружительного богатства капиталистических спекулянтов и из азиатских феодальных хищников».

«Феодальный национализм», свойственный всем азиатским странам в период отражения ими иностранной агрессии в XIX в., в Японии в крайне сжатые сроки принял форму того типологически определенного вида «дво-рянской революционности», который в Европе отчетливо проявился в рус-ском, польском и испанском освободительных движениях XIX в. Пример феодально – католической Испании, начавшей свою эпоху бур­жуазного общественного переворота национально – освободительной борь­бой против наполеоновского нашествия и пережившей в 1808 – 1874 гг. целый цикл не-завершенных буржуазных революций, даёт интересный материал для исто-рико – типологического изучения революции Мэйдзи.

Можно отметить, в частности, однотипность стоявших перед револю­ционным движением в обеих странах объективных задач в сфере политиче-ской надстройки. Государственный строй Испании, как отмечал К. Маркс, имел лишь чисто внешнее сходство с абсолютными монархиями Европы и по своей сущности был гораздо ближе к деспотическим азиат­ским формам правления. Вместе с тем в условиях преобладания «дворян­ской революцион-ности» и в силу ряда исторических и культурных тра­диций борьба двух об-щественных систем приняла в Испании, как и в Япо­нии, форму столкновения противоположных династических интересов и средневековых гражданских войн. Марксов анализ событий в Испании показывает, что неотъемлемым атрибутом «дворянской революционности» является контрреволюционно-сть. В этой связи показательно мнение известного японского историка Хани Горо: «Буржуазная революция в Японии с самого начала … включала в себя контрреволюционные эле­менты». Однако суть сложного и внутренне противоречивого единства «дворянской революционности» состоит в том, что контрреволюционные меры используются её носителями не в целях сохранения основ феода­лизма, как полагают некоторые японские историки, а в интересах реформистского решения назревших задач буржуазного обще-ственного переворота.

Конкретное соотношение революции и реформы в исторически опре-делённых границах именно «дворянской революционности» проявилось в Японии с рядом особенностей, обусловленных ее внутренней специфи­ки. К началу событий 1868 – 1869 гг. необходимость проведения ряда политиче-ских реформ в целях предотвращения народной революции, с одной сторо-ны, и во имя защиты так называемых: общенациональных /т.е. государствен-ных/ интересов, с другой, стала ясна всем слоям класса феодалов. Большин-ство японских прогрессивных историков, в том числе и такие известные, как Хаттори и Тояма, утверждают, что в Японии существовало два пути к абсо-лютизму – во главе с сёгунатом и во главе с императорским двором. По мне-нию У. Бисли, борьба между ними фактически началась не из-за того – про-водить или не проводить реформы, а из-за того – кому их проводить. Пере-ворот 1868 г., решивший этот спор /в значительной мере благодаря недоволь-ству большинства кня­зей ущемлением феодальной вольницы сёгунатом/ в пользу император­ского двора, носил мирный, бескровный характер. Он был осуществлен без всякого участия широких общественных слоев. Начавшаяся позже /ввиду отказа сёгуна подчиниться императору/ «мимолётная граждан-ская война» вылилась в столкновение двух феодально – самурайских армий, в целом довольно успешно обуздавших революционные настроения народ-ных масс. Таким образом, при наличии в Японии исторически сложившегося двоецентрия властей каждый из двух путей общественных преобразований был связан с действиями «сверху».

 

Причины ускоренной буржуазной эволюции Японии, равно как и харак-терные особенности революции Мэйдзи, могут быть поняты только с учётом политики западных держав. На долю правителей Японии, по­ставленной в по-ложение полуколониального, экономического отсталого рынка международ-ного капитала, так же как и Центральной хунты, оказавшейся во главе пер-вой испанской революции, выпал счастливый случай: внутренние потрясе-ния совпали с необходимостью защищаться от нападения извне, что создало возможность сочетать социальные преобразования с мерами национальной обороны. В Испании Цен­тральная хунта делала всё от неё зависящее, чтобы помешать этому. Антисёгунские силы Японии, будучи вынуждены под дула-ми западных орудий отказаться от борьбы «за изгнание варваров», нашли стратеги­чески и тактически верный способ сочетания преобразований и мер само­защиты: путем принятия выдвинутой западными державами политики «открытия страны» осуществить лозунг – «богатая страна и сильная армия». По мнению У. Бисли, этот «наименее безболезненный» путь само­укрепления был таким перевоплощением идеи «изгнания», в котором «не­нависть к ино-странцам и идея модернизации слились воедино». Обус­ловленный таким стратегическим маневром переход Англии /а затем и США/ от поддержки сёгуна как главной стабилизирующей силы в Японии к поддержке антисё-гунских сил помог «императорской партии» предотвра­тить возможный революционный взрыв, ликвидировать сёгунат Токугава и приступить к осуществлению политических и социальных реформ.

Позиция Англии определялась главным образом неблагоприятно сло­жившейся для неё в тот момент обстановкой в Китае, охваченном восста­нием тайпинов. Правительство Англии решило поддержать в Японии проведение «сверху» политических реформ, способных решить первооче­редные задачи буржуазной революции и, в частности, – ликвидировать феодальную вольни-цу, но при сохранении прав феодалов. Этот курс английской политики был разработан в основных своих чертах ещё до начала революции Мэйдзи британским посланником в Японии Р. Алкоком и претворён в жизнь при его преемнике Г. Парксе.

Р. Алкок учитывал «печальный опыт» тайпинского восстания в Китае, показав­шего «опасность этой по – азиатски упорной и решительной борьбы народных масс, смут, насилия и террора». Он указывал на предпочти-тельность таких методов прове­дения «коренных политических и социальных реформ», которые не вызвали бы «беспо­рядков, насилия и кровопролития».

Свое кредо Р. Алкок выразил следующим образом: «Переворот, ставящий своей целью утверждение в Японии новых принципов, должен зат-ронуть всю систему сверху донизу, но он не должен проводиться кем – либо извне или под давлением снизу». За потерю Японии как колонии Запад ком-пенсирует себя тем, что это государство станет «форпостом в смысле обеспе-чения интересов стран Европы и США на Дальнем Востоке. Не говоря уже о торговле с Японией, мы смогли бы оказывать через Японию влияние на страны Дальнего Востока и благодаря этому смогли бы обойтись без воен- но – морских и сухопутных сил». Г. Паркс в 1867 г. следующим образом вы-разил стремление Англии: «Японцы мирным путём проведут одну из самых важных реформ – реформу судебной системы, которая может превратиться в настоящую революцию государственной системы … Мы в данном случае хотим, чтобы появилось сильное центральное правительство, которое рас-пространило бы своё господство на всю территорию Японии и, признавая надлежащие права князей, могло бы всецело подчинить их». Реформы в стране были проведены под непосредственным руководством секретаря британской дипломатической миссии в Японии Э. Сатоу.

Возникновение элементов раннекапиталистических отношений в Япо­нии явилось, разумеется, следствием внутренних процессов социально –экономической эволюции японского общества. Но разложение феода­лизма, ускорившееся под внешним влиянием, создало такое положение, при кото-ром местные закономерности капитализма всё более выступали как специфи-ческая форма проявления общих закономерностей мировой капиталистичес-кой системы. Именно воздействие последних определило как процесс разви-тия «дворянской революционности» в Японии, так и относительный динами-зм и результативность революции Мэйдзи в сравне­нии не только с ранними европейскими буржуазными революциями, свер­шившимися исключительно под влиянием территориально ограниченных национальных и региональ- ных факторов, но и с циклом незавершенных революций 1808 – 1874 гг. в Испании, где действие системных закономер­ностей мирового капитализма в значительной мере парализовалось ре­зультатами ограбления испанских колоний. Эти закономерности прояви­лись в Японии не в деформированной модификации, как впоследствии на колониальной периферии империализма, а в том частном видоизменении, которое уже действовало в результате утвер-ждения на мировой арене экономического господства буржуазии и которое основоположники марк­сизма сформулировали в 1848 г. следующим образом: «Под страхом гибели заставляет она /буржуазия/ все нации принять буржуа-зный спо­соб производства, заставляет их вводить у себя так называемую ци-вили­зацию, т. е. становиться буржуа». Насильственное «открытие» Японии для западной торговли в середине XIX в. К. Маркс рассматривал как один из показателей завершающей стадии образования мирового капита­листического рынка.

Ввиду всего этого некоторая общность внешних форм социально – поли-тических процессов в Японии и ранних буржуазных революций в Европе не может способствовать уяснению особенностей революции Мэйдзи, которая в отличие от революций буржуазного типа в Голлан­дии и Англии произошла в то время, когда домонополистический капи­тализм в Европе и США достиг высшего развития и вскоре начал пере­растать в монополистическую стадию. Феодальная Япония вступила на путь капиталистического развития на пол-столетия раньше, чем дру­гие страны Востока, почти одновременно с Россией, Германией и Ита­лией. Закономерности этого этапа развития системы домо-нополисти­ческого капитализма создали в указанных странах возможность не революционного, а эволюционного развития капитализма, не революционно-го свержения абсолютизма, а его медленной эволюции к буржуазно –кон-ституционной монархии. Решающим условием реализации такой возмож-ности являлась классовая борьба «низов», революционная инициатива кото-рых была перехвачена «верхами». Характеризуя этот вариант решения наз-ревших задач общественной эволюции, Ф. Энгельс писал: «Период револю-ций снизу на время закончился; последовал период революций сверху».

 

Общие, системные закономерности оказали влияние на специфику формы социально – политической трансформации японского общества. Ведь Япония замкнула цепь тех стран, которые вошли в мировую капиталистичес-кую систему, по словам Конрада Н.И, «не как объект, а как субъект». Однако в отечествен­ной литературе редко используется понятие «революция сверху» приме­нительно к Мэйдзи исин даже в том случае, когда анализ фактической стороны событий прямо подводит к определению его коренного признака –проведение буржуазных реформ старой, небуржуазной по происхождению политической властью, социальное преобразование которой осуществляется постепенно, отдельными шагами по пути превращения из феодальной в бур-жуазную.

Будучи в общем и целом изменением реформистского типа, поскольку политическая власть остается в руках прежнего правящего класса, «револю-ция сверху» вместе с тем для успешности своей реализации требует приме-нения элементов революционной политики и революционных мето­дов. Ф. Энгельс, характеризуя деятельность Бисмарка, писал: «это была полная революция, проведенная революционными средствами»; «прусский револю-ционер сверху … затеял целую революцию с таких позиций, с каких мог осу-ществить её только наполовину». Учитывая способность «революции свер-ху» вызвать революционные изменения в ба­зисных отношениях, классики марксизма – ленинизма постоянно исполь­зовали этот термин без кавычек и иногда даже без его второй части. Так, Ф. Энгельс говорил не только о госу-дарственном перевороте, но и о «революции Бисмарка». К. Маркс называл намерение царского пра­вительства провести в России крестьянскую реформу «началом револю­ции». Ф. Энгельс также неоднократно писал о «капитали-стической ре­волюции», о «настоящей социальной революции», которая происходила в России после 1861 г.

Некоторые различия во внутренней структуре революции Мэйдзи и «революций сверху» в странах Европы в том, что касается характера и содер-жания предшествовавших буржуазным преобразованиям государ­ственных переворотов, отнюдь не затрагивают принципиальное типологическое сход-ство между ними. Ключ к объяснению этих различий может быть найден в ленинском анализе проблемы соотношения реформы и революции примени-тельно к России, который показывает возрастающую обязательность приме-нения революционных средств для успешности проведения в жизнь рефор-мистского пути решения объективных задач об­щественного прогресса по мере движения социальной революции с За­пада на Восток и соответствую-щего усложнения потребностей и задач буржуазного развития. В начале XX в. самодержавие не смогло реали­зовать возможность «революции свер-ху», идя, как и во второй половине XIX в. проторенным путем прусских юн-керов, хотя аграрная политика Столыпина, по мнению В.И. Ленина, была «правильна с точки зрения бисмарковщины». Огромное значение при этом имело развитие системных закономерностей капита­лизма.

Переход к империализму настолько обострил противоречия между мно-говековым крепостническим наследием России и высшими для того времени достижениями мирового капитализма, что старые средства реше­ния задач социальной эволюции оказались неэффективными. Еще большая разность социально – экономических потенциалов традиционной общественной структуры Японии и пришедшей во взаимодействие с ней современной европейской капиталистической системы поставила япон­скую феодально –деспотическую надстройку перед необходимостью изме­нить свою социаль-ную природу для успешного решения «сверху» задач буржуазного общест-венного переворота. Таким образом, особенности внутренней структуры революции Мэйдзи, содержания, форм и методов буржуазного преобразова-ния Японии определялись историческими сту­пенями развития самого соци-ально – политического феномена «революции сверху».

При необычности и сложности внутренней структуры революции Мэйдзи в главном она мало отличалась от своих исторических современ­- ниц в Германии, России, Италии и других странах. Японская монархия, как и в Германии, не стремилась по словам К.Маркса и Ф.Энгельса, «сознате-льно и твердо …, все равно какими темпами, к установлению, в конечном счете, господства буржуа­зии» и потому не могла «устранить массу тех пере-житков времён загни­вающего феодализма, которые продолжали процветать в законодательстве и управлении» страны, «привести её политический строй в соответствие с ее промышленным развитием». Изменение социальной струк-туры абсолютистской политической надстройки было тесно связано с про-цессом обуржуазивания самих феодалов. Как отмечает У. Бисли, в послемэй-дзийской Японии «ядро нового правящего класса формировалось в недрах старого», в результате чего возник своего рода сплав, в котором представи-тели старого привилегированного класса феодалов оказались нераз­рывно связаны с подавлявшимся ранее классом буржуазии. В эконо­мическом бази-се общества, совершившего переход от «централизованного феодализма» Токугава к «централизованной форме капитализма саму­раев», «элементы феодализма и капитализма слились на службе интересам национального самоукрепления».

 

Радикальные тенденции революции Мэйдзи во многом были обязаны благоприятной «стыковке» национальных и мировых закономерностей капи-тализма, нашедшей отражение в факте классового союза японских феодалов и мировой буржуазии, способствовавшего утверждению европейских «этало-нов» в этой азиатской стране. Не случайно последующее развитие Японии определялось закономерностями, в общих своих чер­тах одинаковыми с зако-номерностями развития империалистических держав Европы и Америки». И здесь в первую очередь необходимо выделить опять – таки Россию, Германию, Италию. У японского империа­лизма было много общих черт с империализмом царской России, которые дают основание применить к Японии термин «военно – феодальный импе­риализм», употреблённый в своё время В. И. Лениным по отношению к царизму. Именно военно – милитаристские методы решения отдельных задач бур­жуазного общест-венного прогресса в 60 – 70-х гг. XIX в. и обуслов­ленные ими особеннос- ти последующего социально – экономического и по­литического развития Германии, Италии и Японии определили на многие десятилетия агрессивные устремления господствующего класса этих стран.

 

Методы «революции сверху» с тех пор прочно вошли в арсенал соци-ально – политических средств правящих кругов Японии. Следующий после введения конституции 1889 г. шаг на пути превращения полуфео­дальной абсолютистской монархии в буржуазную был ознаменован аграрными ре-формами, проведенными после второй мировой войны с помощью амери-канских оккупационных властей и направленными на окончатель­ное буржу-азное преобразование полуфеодального аграрного строя Япо­нии. В резуль-тате этих реформ, получивших название «бескровной рево­люции», как отмечают японские прогрессивные историки, такие как Иноуэ Киёси, Оконоги Синдзабуро и Судзуки Сёси, «формально были почти полностью завершены преобразования буржуазно – демократи­ческого характера. Одна-ко всё это ни в коей мере не означает, что в Япо­нии была осуществлена демо-

 

кратическая революция», напротив, реформы выступали «как средство по-давления демократической революции».

Особенности общественной эволюции Японии в первой половине XX в. проливают дополнительный свет на проявившееся в ней соотношение рефор-мы и революции в конкретно – исторических условиях конца 60-х – начала 70-х годов XIX в. К выявлению сущности этого соотношения довольно близ-ко подошел Тояма Сигэки. Он пишет: «Так как во время событий Мэйдзи исин, приведших к реформе абсолютистского типа, была свергнута власть бакуфу, а в политическую борьбу среди феода­лов были вовлечены довольно широкие общественные силы вплоть до са­мых низших, то по форме она была до некоторой степени „социальным переворотом,, ». Спорные моменты дан-ного положения не умаляют зна­чения заключенной в нём мысли. Революция, т. е. социальный переворот /без кавычек/, проявилась не столько в свержении власти сёгуна /такой интерпретации вопроса противоречит и упомянутое выше мнение самого Тояма о равнозначности социальных возможностей сёгуната и император­ского двора/, сколько именно в «реформе абсолютист-ского типа» сократив­шей муки родов капитализма феодальной системой. И если революция явилась выражением формы начавшегося перехода Японии от феодализма к капитализму, то последовавшие за ней преобразова-ния выразили основ­ное содержание начального этапа этого перехода. Отно-сительная само­стоятельность формы и её воздействие на содержание в дан-ном случае нашли отражение в использовании таких революционных сред-ств, кото­рые в то время еще не находили применения в реформистских спо-собах решения объективных задач общественного развития. «Понять харак-тер режима Мэйдзи, – пишет Тояма, – значит правильно уяснить происходи-вшее слияние консервативности реальных целей с внешней прогрессивно-стью методов их достижения». Действительно, проявившееся здесь соотно-шение реформы и революции может быть представлено и в виде связи целей и методов.

В рамках такого подхода, очевидно, наиболее полно и всесторонне мо-жет быть выявлено диалектическое взаимодействие понятий «револю­ция» и «преобразования», использованных В. И. Лениным для характе­ристики внут-

ренней структуры революции Мэйдзи. По своей социально – политической

сути она представляет собой специфический вид «революции сверху», прове-дённой в условиях отсталой азиатской страны объеди­ненными силами мест-ного феодализма и мирового капитализма. Гегемо­ния этих сил не только оп-ределила её содержание и форму, но и обусло­вила возможность дальнейшего развития Японии по европейскому «об­разцу».

 

По мнению Молодякова В.Э. Реставрация Мэйдзи с исчерпываю-

щей полнотой изучена в экономическом, политическом и чисто историогра-

фическом аспектах – по крайней мере здесь трудно прибавить что – либо

по – настоящему существенное. Достаточно полно изучен последовавший

за ней процесс вестернизациии модернизации Японии, но нередко прин-ципиальная оценка этого процесса подменяется длинным реестром того, что и у кого заимствовала Япония и как она это использовала на практике. Явно нуждается в дополнительном изучении проблема духовных корней Мэйдзи исин и её идеологического обеспечения. Духовный аспект тради-ционно рассматривался нашей отечественной наукой с чисто материалисти-ческой, десакрализованной точки зрения, что чревато серьёзными ошибками даже применительно к индустриальным странам, не говоря уже о традицион-ных обществах, где сакральные ценности – явно или неявно – имеют перво-степенное значение.

 

Наконец, странной и по существу некорректной представляется оценка реставрации Мэйдзи как «незавершенной буржуазной революции». Эта маловразумительная формула подразумевает, во – первых, что бывают «незавершенные» революции /видимо, это в равной степени относится и к другим историческим событиям/, а во – вторых, что революции /хотя бы только буржуазные/ всегда и везде одинаковы. Разгадка достаточно проста: авторы формулы приложили к Японии классическую европейскую модель буржуазной революции /типа английской, Великой французской или рево-люций 1848 г./ и увидели, что при всем кажущемся сходстве реставрация Мэйдзи не сделала многого из того, что ей «положено» было сделать по схе-ме: не ликвидировала крупное помещичье землевладение и т.д. Но револю-ции происходят не по схемам, тем более что в традиционном обществе зат-руднительно ждать такой же революции, как в индустриальном, хотя бы даже на раннем этапе его развития. Что же касается «завершенности» или «незавершенности», то «незавершенную» революцию обычно называют мятежом или путчем. Вспомним Маршака: «Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае его зовут иначе».

Типологическая и формальная близость реставрации Мэйдзи к европейским буржуазным революциям оказалась обманчивой. Однако Мэйдзи исин представляется событием вполне понятным и оправданным с точки зрения законов развития традиционного общества, в котором она и произошла, и вполне объяснимым в пределах традиционалистского мышле-ния, характерного для той части интеллектуальной и политической элиты Японии, которая её и совершила. Задача историка – не подходить к событи-ям с готовой, да еще и чужеродной меркой, но попытаться взглянуть на собы-тия глазами их творцов или по крайней мере действующих лиц.

По своей духовной, идеологической и социальной природе Мэйдзи исин была типичной завершённой традиционалистской «консервативнойреволюцией», если воспользоваться принятым термином. Концепция консервативной революции была разработана в Германии вскоре после первой мировой войны, но это было не выдумкой нескольких кабинетных идеологов, философов или историков, а попыткой обобщить исторический опыт модернизации традиционных обществ, сформулировать то, что давно существовало и, в общем – то витало в воздухе. Разумеется, авторы концеп-ции Артур Мюллер ван ден Брук, Освальд Шпенглер, Карл Шмитт и другие ставили себе целью прежде всего выработку реальной идеологии и политики для возрождения поверженной Германии, но сделанное ими имеет поистине глобальное, всемирное значение /конечно, с некоторыми поправками на на-циональную специфику, но они не настолько значительны, чтобы отменить концепцию в целом/.

Опыт Японии был в немалой степени учтён ими как в силу успешного завершения там консервативно – революционного процесса, так и в силу типологической близости японского и германского /в определённой мере, также и российского/ империализма и несомненной общности позиций в мире Германии и Японии как геополитически молодых держав, обойденных при разделе мира. Интересно, что одновременно с ван ден Бруком почти такие же мысли высказывал и один из крупнейших политических деятелей Японии, будущий премьер – министр, евразиец /в японском понимании это-го термина/ и консервативный революционер принц Фумимаро Коноэ. А в самой Германии японский опыт уже много лет пристально изучал основопо-ложник геополитики Карл Хаусхофер, автор книг «Дай Нихон. Об армии, обороноспособности, позиции на мировой арене и будущем великой Японии» /1913 г./ и «Геополитика Тихого океана» /1924 г./. Но это – тема отдельного исследования.

Разумеется, реставрация Мэйдзи прошла без какого – либо воздейст-вия немецких доктрин, но они, во – первых, предельно четко и обоснованно

объясняют её сущность, а во – вторых, традиционалистская идеология её творцов типологически едина с концепцией «консервативной революции». И то, и другое – лики Традиции, которая имеет тотальный, надвременной и наднациональный характер. В каждой стране, в каждую историческую эпоху Традиция воплощается в различных конкретных формах, на суть её при этом остается единой.

 

Сакральным воплощением Традиции для Японии стал «синто» – «путь богов» – традиционная религия японцев, точнее, конечно, не религия, а при-сущая им одним специфическая форма миропонимания и существования в мире. Европейское религиоведение трактует синто как «примитивную рели-гию», ссылаясь на отсутствие единого Бога или хотя бы чётко зафиксирован-ного пантеона, священного писания, установленной догматики и т.д., т.е. снова подходя к феномену со своими мёртвыми мерками и, по – видимому, не понимая, что имеет дело с чем – то принципиально другим. Между тем именно традиционный синто, а не привнесённые, хотя и издавна укоренив-шиеся в Японии буддизм, даосизм или конфуцианство, стал сакральной ос-новой единственного в истории Японии по – настоящему традиционалист-ского учения – доктрины «школы национальных наук» /кокугакуха/, духов-ной оппозиции позднетокугавскому режиму. В свою очередь учение круп-нейших деятелей кокугакуха Мотоори Норинага и Хирата Ацутанэ стало идейной и духовной основой реставрации Мэйдзи, которую подготовила и провела оппозиционно настроенная к сёгунату контрэлита, не только идей-но, но и организационно сформировавшаяся на основе «школы националь-ных наук» и школы Мито.

 

Неслучайно среди первых шагов «реставраторов» – реформаторов было придание синто статуса единственной государственной религии и провоз-глашение в качестве официальной доктрины концепций «кокутай» /наибо-лее адекватный дословный перевод: «государственный организм»/. Разрабо-танная школой Мито во многом на основе учения кокугакуха, эта концепция объясняла мистическое единство императора как первосвященника синто исакрального вождя нации со всем японским этносом и провозглашала пото-мков богини Аматэрасу единым организмом, единым «телом» /дословное значение иероглифа «тай»/. Интересно, что эта чисто мистическая традицио-налистская концепция в главном совпадает с европейской, вполне рациональ-ной и прагматической теорией государства как организма высшего порядка, рождающегося, живущего и умирающего по своим особым законам, которую разработали на рубеже ХIХ – ХХ вв. немецкий географ Фридрих Ратцель и шведский политолог Рудольф Челлен, автор книги «Государство как форма жизни» /1917 г./) и самого термина «геополитика». Излишне добавлять, что все эти искания и в Европе развивались в консервативно – революционных рамках.

 

Реставрация Мэйдзи была прежде всего политическим процессом, преследовавшим конкретные политические и экономические цели, но и сакральная сторона дела была исключительно важна. Возвращение власти императору не было простой формальностью или «аппаратной игрой», по крайней мере, при жизни императора Мэйдзи, личность которого сыграла исключительную роль в происходивших событиях. Но помимо прагматиче-ской политической стороны дела был на практике восстановлен древнейший сакральный принцип единства царских и жреческих функций, воплотивший-ся в формуле «единства ритуала и управления» /сайсэй итти/, что напря-мую было связано с доктриной кокутай. Именно так трактовал её официа-льный документ министерства просвещения /фактически выполнявшего функции также министерства пропаганды/ «Основные принципы кокутай» /1937 г./. Что же касается императора Сёва /Хирохито II/, отодвинутого военными экстремистами на периферию реальной политики, то и здесь ситуация не поддается однозначному истолкованию. Император Сёва в немалой степени сочувствовал консервативно – революционным и евра-зийским /в принятом в геополитике понимании этого термина значении/ настроениям и сделал не так уж и мало: во многом именно его усилиям Япония обязана оперативным принятием решения о капитуляции в 1945 г.

 

Реставрация Мэйдзи – дитя той духовной контрэлиты, борьба которой с правящей элитой, согласно теории видного итальянского философа и соци-олога Вильфредо Паретто, является подлинной движущей силой историчес-кого процесса. Исторические перевороты совершаются усилиями больших масс людей, но никакие практические действия – равно удачные и неудач-ные – невозможны без предварительной кропотливой работы немногочис-ленных, но организованных и жёстко структурированных элит, как в духов-ной, идейной, так и в практической, организационной сферах. Духовная контрэлита, кокугакуха и школа Мито, сформировала идейную традициона-листскую основу будущих перемен, их ученики и последователи, действо-вавшие уже в области конкретной политики, создали в период бакумацу /1853 – 1867 гг./ практическую организационную основу, которая позволила не только свалить прогнивший сёгунат и захватить власть, но – что гораздо труднее – удержать её, добиться, хотя и с немалыми усилиями и издержками, общенационального согласия и, наконец, сохранить государственную целост-ность и независимость, не стать прямой колонией или управляемой полуко-лонией «цивилизованных» стран, перед силой которых пришлось склониться даже Китаю.

 

Творцы Мэйдзи исин успешно проскочили между двумя крайностями исторических перемен – стремлением – «подморозить», искусственно прод-лить жизнь устаревших и фактически» мёртвых структур, с одной стороны, и гиперреволюционным разрушением «до основания» – с другой. Один наш историк – японовед, В. И. Саплин, даже недоумевал: «Буржуазная револю-ция Мэйдзи имела столь незавершенный, с точки зрения классических рево-люционных канонов характер, что до сих пор среди историков ведется дис-куссия, что же это было: буржуазная половинчатая революция или восста-новление монархии, сопровождавшееся целой серией реформ, направлен- ных на модернизацию общества». Автор, по всей видимости, не является сторонником концепции «консервативной революции». По мнению же В.Э. Молодякова только консервативная революция с постоянной опорой на Традицию и одновременным стремлением реформировать государство и общество, чтобы привести их в должную гармонию как с материальными, так и с духовными факторами, может достичь «золотой середины» между разрушением и созиданием. Другое дело, что отступление от принципов тотальной Традиции, от сакральной сути консервативной революции ради мелких политических интриг и выгод безвозвратно губит отступивших, не щадя при этом страны и народы. ХХ век дал слишком много страшных примеров этого, Япония – в их числе.

 

Консервативно – революционная сущность реставрации Мэйдзи

объясняет и особенности японской модернизации. И здесь тоже присутст-вовали две возможных крайности: отказ от всего «иностранного» /вспомним, что одним из первоначальных лозунгов Мэйдзи было «изгнание варваров»/ или его полное некритическое копирование, особенно в результате насиль-ственного навязывания извне. От первого хватило ума отказаться, второго хватило сил избежать. Золотая середина вновь была найдена в формуле «вакон – есай» /«японский дух – западная техника»/. Если технологическое отставание Японии было значительным, то об «отставании» духовном могли говорить только те, кто так, и не понял, что такое традиционное общество. Можно сказать, что не столько Япония открылась миру, сколько мир откры-лся Японии после двух с лишним столетий насильственной самоизоляции. Японцы получили «западную технику» и «западную мудрость», «переведён-ными» на японский язык. Они сами отбирали, что им нужно и полезно, а что ненужно и вовсе вредно. Конечно, не обошлось без эксцессов в период все-ядного копирования, но традиционалистская основа большинства и в этносе и в обществе позволила сравнительно быстро и безболезненно преодолеть и этот искус. Япония оказалась способным учеником. В отличие от француз-ских эмигрантов, она «всему научилась», но как и они «ничего не забыла». Сначала даже такие прозорливые люди, как Владимир Соловьёв, решили, что Япония скоро окончательно откажется от своих традиционных ценностей и полностью присоединится к «цивилизованному миру», но уже очень скоро ошибочность подобных ожиданий стала очевидной. На какое – то время они воскресли после второй мировой войны, когда повержена была не просто Япония, но «мэйдзийская», консервативно – революционная Япония, хотя и деградировавшая до примитивного этнократического тоталитаризма. Вот тогда Японии навязывали ценности не по её выбору и желанию, заставляли отречься от Традиции. Кончено, позиции Традиции в нынешней Японии несравнимы ни с эпохой Мэйдзи, ни с первыми годами эпохи Сёва, но сбра-сывать со счетов этот фактор никак нельзя. Несмотря на новую фазу модер-

низации – интернационализацию /кокусайка/ немалое число японцев ещё сохраняет верность традиционным ценностям, может быть, не всегда отдавая

себе в этом отчёт или понимая их скрытый смысл. И это тоже – живое насле-дие реставрации Мэйдзи.

 

Тридцать лет назад, в канун столетнего юбилея Мэйдзи исин, Н.И.Конрад справедливо назвал её событием, значительным не только для японской, но и для мировой истории, приравняв к ней также и поражение во второй мировой войне и последовавшие за ним перемены. По воздействию, оказанному на страну и её народ, эти события, безусловно, сопоставимы, но только в чисто материальном, прагматическом измерении. С духовной, сак-ральной точки зрения, эти события полярны, потому что глобально победа никак не может быть равна поражению. Послевоенная история Японии, при всех её великих достижениях и успехах, протекала главным образом именно в материальном, десакрализованном измерении, противоположном Традиции и враждебном ей. Об этом нельзя забывать, имея такую долгую, насыщенную и духовно значимую историю, как у Японии. В последние годы духовные, традиционалистские факторы становятся всё более существенными в совре-менной Японии – и это однозначно свидетельствует, что будущее её будет не только «экономическим», хотя ей придется жить и развиваться, по словам Ж.Аттали, в условиях «торгового строя» и «нового мирового порядка».

 

Таким образом, вопрос о реставрации Мэйдзи как консервативной революции представляет далеко не только академический, узкоспециальный интерес. Значение Мэйдзи исин во всех её аспектах должно стать предме-том самого тщательного анализа именно сегодня, когда снова становятся актуальными вопросы об отношении Традиции к современному миру, о соотношении традиционного и сегодняшнего как вечного и преходящего. Эпоха интернационализации, ставшей уже свершившимся фактом, заставля-ет со всей тщательностью выбирать, что можно и должно заимствовать из-вне, а от чего необходимо отказаться. Какие национальные ценности и спе-цифические черты становятся помехой для гармоничного духовного разви-тия, а какие необходимо сохранить как условие существования этноса, обще-ства, государства. Первый восторг от интернационализации и «общечелове-ческих ценностей», кажется, прошел и уже вызывает обратную реакцию национализма, явления профанационного и несовместимого с истинным пониманием Традиции в той же степени, как и бездумное копирование чужого и стремление сделать «всё одинаковым». Опыт реставрации Мэйдзи заставляет думать и о роли традиционной религии в государстве и обществе, в любых условиях выступающей гарантом их существования. Не актуально ли это сейчас, причем не только для России с ее тысячелетней христианской культурой, которую приехали «евангелизировать» проповедники из самой антитрадиционной страны, но и для всего мира, где распространяются явно «уравнительные», враждебные к традиции, а значит, ковсему святому кон-фессии типа «Объединительной Церкви» Муна или Бахай. Много говорилось о «здоровом» и «нездоровом» консерватизме, но от его «здоровья» в немалой

степени зависит духовное, общественное и историческое здоровье народа и государства.

 

В то же время реставрация Мэйдзи несла в себе значительный рево-люционный, преобразующий заряд. Нельзя было ждать, когда токугавский режим рухнет сам собой под грузом внутренних противоречий и внешнего давления. Можно трактовать конкретные реформы новой власти как «поло-винчатые» и т. д. – революционным был сам дух происходившего, хотя побеждала Традиция. Может, не столько побеждала, сколько возрождалась, занимала своё законное место.

 







Дата добавления: 2015-09-06; просмотров: 1342. Нарушение авторских прав

codlug.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.016 сек.) русская версия | украинская версия